Сороковые, роковые...

Беседовала Ева Райская

Сороковые, роковые,
военные и фронтовые,
Где извещенья похоронные
и перестуки эшелонные.
Гудят накатанные рельсы.
Просторно. Холодно. Высоко.
И погорельцы, погорельцы,
кочуют с Запада к Востоку...

Давид Самойлов

В начале семидесятых мы с отцом ехали с Востока на Запад, в Ленинград. Сестры-блокадницы нашли его, потерявшегося в июне 41-го, через Международный Красный Крест. Ехали по-восточному широко. Половину купе занял груз с виноградом, арбузами и дынями. В большом фибровом чемодане везли 30 килограммов яблок, отборного апорта.
«Рувеле. Мальчик наш пропащий!» – кинулись к нему на вокзале две тети – Маня и Рива. В квартире тети Ривы, на Ретроградской стороне, меня уложили спать в комнате, где стоял наш старый чемодан с яблоками, уже открытый. Уснула я под аромат яблок.
Проснулась среди ночи от тихого плача. Тетя Рива стояла, склонившись над чемоданом.

– Что случилось?

– Прости, деточка, я тебя разбудила! Но я должна была еще раз почувствовать этот запах. Знаешь, во время блокады все думали о хлебе, а я мечтала о яблоке, а здесь их так много...

– А что такое блокада?

– Об этом когда-нибудь потом, не на ночь глядя...

...Через десятилетия, в другой стране и на ночь глядя, я снова задала этот и много других вопросов бывшей ленинградке-блокаднице, уже 17 лет израильтянке, координатору Реховотского отделения Союза ленинградцев-блокадников, Анне Шмерлинг

– Аня, какой запах преследовал вас в годы блокады?

– А я не чувствую запахов после ранения в голову.

– Вы же были двенадцатилетним ребенком, какое ранение!

– Осколочный снаряд, в мае 42-го. Мне было всего 12 лет, когда началась война, и ребенком мне предстояло оставаться всего пару месяцев, до 11 сентября, начала блокады Ленинграда. Все мы родом из детства... Мое детство было не безоблачным, но, как раз к началу войны, наша семья: мама, папа, и нас четверо детей, 3 девочки и мальчик, родившийся в январе 41-го года, были счастливы. Я была «артисткой»! Играла на пианино, пела, танцевала, участвовала в спектаклях и дружила, в основном, с мальчишками. Мечтала быть летчицей, как летчики-герои Водопьянов, Чкалов, Раскова. И даже начало войны меня не испугало, ведь наша армия – самая сильная, а страна – самая лучшая на свете! Ушел на фронт отец, на 19-й день войны началась Битва за Ленинград, а 11 сентября ленинградские дети стали взрослыми...

– В один день?

– Это был первый, почти из девятиста дней блокады. Были введены хлебные кар-точки,125 граммов хлеба на человека. Наша мама, такая добрая, милосердная, стала непреклонной. Ни наши слезы, ни мольбы ни разу не заставили ее нарушить правило: хлеб делится на 3 части и выдается строго 3 раза в день! Все что горело, было сожжено, надо было греться. Самые ценные вещи, например, соболиная шуба отца, обменивались на хлеб. За шубу дали всего полбуханки.

– Она оберегала ваше детство...

– Не детство – жизнь! Уберечь детство в
это время никто не мог. Разве по силам вынести ребенку, когда у него на улице, бандит отбирает хлеб и хлебные карточки, а до выдачи новых – еще целая неделя! Я вынесла и мама вынесла, хотя мы умирали от голода у нее на глазах, правда тогда я впервые видела ее в отчаянии. Она схватила братишку и выбежала с ним на улицу, и случилось Чудо! С проезжавшего мимо грузовика, выбросили ненужный мешок, а на дне было грамм 300 темной муки. Мы выжили. А однажды, в булочной, я уступила свою очередь женщине с ребенком, голодным, маленьким, он плакал и просил хлеба. Она вышла из булочной на 5 минут раньше меня, начался артобстрел, и она погибла. Разве ребенок смог бы понять, что судьба сохранила ему жизнь за счет другой?!

– Об этом вы будете рассказывать 11 мая в культурном центре Реховота?

– И об этом тоже. Вечер называется: «Нам в 43-м выдали медали и только в 45-м паспорта...»

– А до этого были ваши вечера: «Война и слезы, и любовь», «Фронтовые письма». Я прочла Вашу книгу «Дороги, которые нас выбирают», какие судьбы! И через все судьбы, четко просматривается ваша главная цель, не дать забыть людям о самом большом потрясении прошлого века?

– У меня собраны блокадные дневники людей, день за днем, воспоминания, материалов хватит еще на несколько книг...

– Так в чем же дело?

– Нужны силы, немалые средства, а мне ведь даже не 60, в этом году будет 80. Экономлю на всем, чтобы иногда ездить на могилы родителей, в город юности...

– Наверное, это и о вас написал Осип Мандельштам: «Петербург! Я еще сохра-
нил адреса, по которым найду голоса!»

– Адреса-то есть, а вот голосов все меньше и меньше и там, и здесь. В нашем Рехо-вотском отделении Союза блокадников 53 человека, уже всего 53. Жаль, что не могу здесь назвать всех поименно. Многие живут трудно, болеют, возраст, да и слово «блокадник» говорит само за себя. Но есть и хорошие новости. Мы долго добивались, чтобы блокадники в своих правах были приравнены к участникам войны, и это случилось.

– Почему надо было бороться, добиваться? Разве не всем, пережившим войну, досталось по самому большому счету?

– Для меня это тоже великая тайна. Вот ваши родители пережили войну?

– Они тогда еще не были родителями, пережили. Многие в семье погибли на фронте. А на мою будущую маму, 18-летнюю Соню Шнайд, приходили посмотреть люди со всего кожевенного завода. Она обрабатывала шкуры, дубила их, а потом из них шили сапоги для фронта. Шкуры были весом 90 килограммов, а она была тонюсенькая красавица весом 50! Простите, увлеклась, речь-то не обо мне.

– Почему же, и о вас, о ваших родителях, тоже. Я считаю, что все, кто участвовал в этой войне, на фронте, в тылу, кто был в блокадном Ленинграде и лагерях смерти уравнены одним словом, все они пережили КАТАСТРОФУ.

– И сделали практически невозможное. Как вам это удалось?

– Верили! Верили в Победу, помогали друг другу, не раскисали, делали все возможное и невозможное, и у нашего поколения это сохранилось на всю оставшуюся жизнь.
Как это было, как совпало, Война, беда, мечта и юность! И это все в меня запало, И лишь потом во мне очнулось!

Беседовала Ева Райская

Наш Реховот. №74 (Май 2008) стр.4 [Номер в Архиве]